Когда цветет магнолия: военный хирург Рустам Басыров спас десятки жизней раненых бойцов на СВО

Руки хирурга называют руками Бога. Это не просто метафора. Успех сложной операции, а нередко и жизнь пациента, зависят от точности движений рук врача. Возможно, именно это влияние на чужую судьбу еще с древности заставляло людей видеть в действиях лекаря проявление божественного промысла. Тяжелобольные искренне верили, что через руки человека Творец возвращает их к жизни.

На счету военного хирурга Рустама Басырова – десятки спасенных жизней. Несколько месяцев назад он вернулся с СВО, работает в одном из тюменских медицинских центров, часто приезжает в родной Курган, где начинал карьеру. Здесь живут его мама, друзья. В одну из таких поездок мы пригласили Рустама к нам в гости. В редакции «Курган и курганцы» уже побывало много участников СВО, а вот военный хирург — впервые.

Путь в медицину

Рустам признался: у него не было мечты стать врачом. В Курганское медучилище (ныне — медколледж) он пошел за компанию с другом после девятого класса. Будущее казалось ему туманным.

— Выучимся, а потом куда? Медбратом в больницу? – спрашивал друга.

— А потом — в мединститут, — уверенно ответил тот.

— Ладно… Впереди — три года учебы, а там посмотрим, — рассудил Рустам.

Медицина затянула. С первых курсов он уже подрабатывал в городской БСМП. Брал по пятнадцать суточных дежурств, при этом находил время для спортзала и даже выполнил норматив кандидата в мастера спорта по троеборью.

Его особенно привлекала экстренная медицина, где за секунды нужно принять единственное верное решение, чтобы спасти человека. Поэтому, когда приехали преподаватели из Томского военно-медицинского института набирать студентов для дальнейшей учебы, он уже не сомневался: это его призвание. При этом твердо решил: будет работать именно с боевой травмой. В лихие девяностые было много вызовов с огнестрельными и ножевыми ранениями, так что опыт в этом деле у него уже был.

В институте впервые осознал: военный медик – это, прежде всего, солдат. И как любой военнослужащий, он должен уметь делать все, что необходимо в боевых условиях: хорошо стрелять из разных видов оружия, быстро бегать, эвакуировать раненых, рыть окопы, иметь навыки фортификации. Единственное отличие в том, что помимо стандартного боевого снаряжения (бронежилет, каска, боекомплект) военврач несет на себе еще и тяжелый медицинский рюкзак, и в любой ситуации должен быть готов оказать помощь раненым.

После окончания института Рустам Басыров служил в Чебаркуле в 80-м танковом полку – прошел путь от командира медицинского взвода до командира роты отдельного медицинского батальона.

Белокурая пациентка

Каких только случаев не было в его практике. Некоторые запомнились особенно.

Как-то на полигоне бойцы с помощью троса вытаскивали застрявший танк. Трос не выдержал и лопнул. Стоявшему рядом с танком солдату на глазах у всех перерубило ноги. Рустам, тогда еще молодой лейтенант, сориентировался мгновенно – наложил жгуты, оказал всю необходимую помощь. Парня довезли до госпиталя. Он выжил.

Другого срочника вывел из клинической смерти.

— У меня был день рождения, — рассказывает Рустам. — Я вышел в магазин за тортом. Возвращаюсь, смотрю — возле неотложки толпится народ. Подошел ближе — солдат лежит без сознания, его пытаются привести в чувство с помощью нашатыря. «Что случилось?» — спрашиваю. — «Дыхания нет», — говорит фельдшер, который только что отучился и прибыл к нам. «Давно не дышит?» — «Минуты три…» У меня реанимация на автомате, все алгоритмы отработаны. Вытащили мы того паренька. Потом в медбат его отправили. Оказалось, подавился едой. На фельдшера я после этого сильно ругался, заставил сдавать зачеты по реанимационной помощи.

Правда, однажды он сам испытал шок и растерянность. Случилось это во время службы в Чебаркуле. Хирургов в районах не хватало, поэтому военные врачи помогали гражданским, брали дежурства. Как-то в его смену в районную больницу привезли четырехлетнюю девочку. Как сейчас помнит: отец держит завернутую в одеяло малышку на руках, а из-под одеяла выглядывают слипшиеся от крови белокурые локоны. На ребенка напала дворовая собака. Последствия страшные: рваные раны на лице, плечах, руках… При этом девочка не издает ни звука.

— Я один на всю больницу. Не педиатр. Детская хирургия – это совсем другое, чем взрослая. Звоню в санавиацию в Челябинск: «Ребенок, рваные раны… Что делать?». А мне в ответ: «Ну ты же хирург, давай, вперед», — вспоминает Рустам.

Он оперировал два с половиной часа. Сопоставлял на лице каждый уголок: веки, брови, губы, нос. Больше, говорит, переживал именно за лицо – это ведь девочка.

— Мне повезло: в институте преподавателем по микрохирургии у нас был полковник Воробьёв. Я использовал все приемы, которым он нас научил. А там множество нюансов – где-то чуть перетянул, не так сосудик прошил, часть лица может обвиснуть. Когда состояние пациентки стабилизировали, ее перевезли в другой госпиталь. Заведующему отделением потом позвонили из Челябинска: «Кто ребенка собирал?», — спросили. «Да, есть у меня тут один молодой паренёк», — ответил завотделением. «Хорошо собрал, молодец», — похвалили.

Через два года Рустам встретил эту девочку на улице. О страшной трагедии напоминал только небольшой шрамчик на крыльях носа и губе.

В полевом госпитале

В 2008 году Рустам Басыров уволился из армии и перешел в курганский ОМОН, ездил с ним в командировки на Северный Кавказ. А уже в составе СОБР в 2023 году впервые отправился в зону СВО. Прибыв на место, врач сначала объехал близлежащие лечебные учреждения, чтобы знать, куда обращаться за помощью в случае нештатной ситуации. Первой в списке стояла передовая медицинская группа на базе медицинского отряда спецназначения.

— Смотрю на руководителя и что-то мне его лицо знакомо… — говорит Рустам. – Оказалось, мы оба окончили Томский военно-медицинский институт, только он – в 2002, а я в 2000. Пообщались, спрашивает: «Что умеешь?» «А что тебя интересует? УЗИ, ампутация, трепанация — всё могу». «Готов работать?» — «Готов».

Передовая медицинская группа – это, по сути, полевой мини-госпиталь, куда, в основном, попадают тяжелые и крайне тяжелые пациенты, с которыми не справились на предыдущих этапах эвакуации. Чаще всего, с серьезными поражениями живота, груди, головы, конечностей, с тяжёлыми ожогами. Здесь работает команда профильных специалистов: хирурги, терапевты, неврологи, окулисты, травматологи, нейрохирурги, анестезиологи. Люди опытные, но даже они порой впадали в ступор от увиденного.

— Только отвернулся, у тебя на столе уже новый пациент. Ранения тяжелые. Объемы операций – огромные. За операционными столами мы стояли иногда по 20 и более часов, — вспоминает хирург.

Постоянные обстрелы осложняли ситуацию. Когда разведка предупреждала о планирующемся ракетном ударе, все эвакуировались, кроме тех, кто в этот момент работал в операционной.

— Когда на столе пациент, о себе уже не думаешь, — говорит Рустам. — Погружаешься в работу и всё. Поэтому вся медицинская бригада, а это хирурги, анестезиолог, медсестра остаются на месте и делают свое дело. Работали на трёх столах сразу.

Это не значит, что не было страшно. По мнению хирурга, если пропадает чувство страха – это плохой признак, потому что его место занимает безрассудство. А безрассудство может сорвать выполнение ответственной задачи и привести к провалу и потерям. Поэтому в критической ситуации спасает опыт, навыки, везение и вера.

Позывной Атлас

Самое печальное, говорит Рустам, когда врач делает все возможное, чтобы спасти человека, а он потом умирает от осложнений.

— Эвакуировал с позиции одного раненого, — вспоминает случай. – Там у нас накрыло миномётчиков. Мой водитель дороги не знал. Я пересел в другую машину. «Топливные баки полные?» — спрашиваю водителя. – «Да, — отвечает. Подъезжаем к позиции, раненого быстро перекладываем в машину и — по газам. Ранение серьезное, большая кровопотеря. По рации докладываю: на пункт эвакуации заезжать не буду, нужно сразу в госпиталь. Ехать минут 40 по открытой местности. А там всё кишит дронами. Довезли паренька. Хирурги совершили чудо, он остался жив. Но, видимо ресурсы организма кончились, не справился с осложнениями, через полтора месяца умер. Хороший был боец.

Рустам и сам был не раз в шаге от смерти. Шутит, что его ангел-хранитель, наверное, очень устал все время его спасать и прикрывать. Во время второй командировки в зону СВО в 2025 году он приехал на пункт дислокации, чтобы забрать раненых, доставленных с передовой, и увезти их в полевой госпиталь. Действовал без промедления. Лишь перекинулись парой слов с парнями, и поехал. Из госпиталя нужно было снова вернуться в подразделение. По рации бригада запрашивает «небо». В ответ — тишина. Несколько раз пытались выйти на связь, но безрезультатно. Ехать вслепую опасно – вражеские дроны-марсиане прицельно охотятся за нашими «буханками». Но другого выбора не оставалось. Машина подъезжает к населенному пункту, спускается с горы, а внизу — настоящий апокалипсис: там, где стояла пятиэтажка, лишь груда плит и кирпичей после ракетного удара. Шансы, что кто-то выжил почти нулевые. Но комбат приказал: «Достать всех. Живыми или мертвыми ребята должны вернуться домой».

Все понимали: за ракетой прилетят дроны, будут добивать – людей и технику. Так и случилось – через несколько часов противник направил сюда два десятка железных птиц. Одна зависла прямо над Рустамом.

— Висит и жужжит-жужжит-жужжит. А на ней – два килограмма тротила. Вижу – рядом дерево, тонкое такое. Я — к нему. Спиной повернулся, голову назад откинул, чтобы осколок между бронежилетом и каской не попал. Секунда. Взрыв. Прямо на том месте, где я только что стоял, — вспоминает он.

Завалы раскапывали двенадцать дней, доставали парней. Кого-то опознали по жетону, кого-то по ботинкам. Всё это под постоянными обстрелами и налетами дронов. На третьи сутки прилетела ещё одна ракета:

— Мы уже отходили, и слышим по рации: «Ракета». Успел только голову повернуть и крикнуть: «Отбегайте от домов». Сам — в кювет, — рассказывает.

Среди погибших был командир одного из подразделений, с которым Рустам в одно время служил на Северном Кавказе. До сих пор помнит, как они познакомились.

— День был жаркий. Он принес бутылку: «На, док, попробуй». Смотрю – «Дарьял» — северо-осетинская газировка на натуральном соке. Она единственная такая. «С востока привёз?», — спрашиваю. «В курсе что ли?» — улыбается. «Конечно, — говорю. — С 2008 года там служил». Так и подружились. Здоровенный мужик, на нем бронежилет как детский слюнявчик смотрелся, а автомат он носил как пистолетик в руке. Два раза был под завалами. Один раз сутки выбирался, второй — двое. В третий раз не выбрался…

У самого Рустама Басырова был позывной Атлас. В древнегреческой мифологии Атлас (или Атлант) – это могучий титан, который держит на своих плечах небесный свод. По аналогии с титаном, врачи называют атласом (или атлантом) первый шейный позвонок, который напрямую соединяет череп с позвоночником, и в буквальном смысле удерживает на себе голову.

Цветы среди руин

Физическую боль можно вынести, говорит Рустам. От нее есть способы защититься, для этого есть масса обезболивающих. Душевную боль ничем не обезболить. А с ней в зоне боевых действий приходится сталкиваться постоянно. Особенно тяжело, когда на глазах гибнут люди, ставшие родными, видеть страдания покалеченных молодых парней. Единственное, что помогает порой снять этот эмоциональный груз – поговорить с кем-то, кто тебя поймет, или просто помолиться. Сейчас Рустам вернулся в гражданскую медицину. С коллегами и боевыми товарищами связи не теряет.

… Мы рассматриваем фотографии из его командировок. В основном — кадры из операционных. Два снимка выделяются особо: на одной нежно-розовые цветы магнолии, на другой – желтый тюльпан.

— Это было 9 мая. Мы шли по разрушенному городу и неожиданно увидели целую аллею тюльпанов и благоухающую магнолию. Четыре года идут боевые действия. А они цветут. Жизнь побеждает.

Фото: из архива Рустама Басырова.