В Зауралье снимают фильм памяти «Мой Чернобыль»

26 апреля 1986 года случилась страшная мировая техногенная катастрофа — взрыв атомного реактора на 4-том энергоблоке Чернобыльской АЭС.

Тогда  те, кого потом стали называть «чернобыльцами», пошли защищать не просто свою Родину СССР – всю планету Земля. Без пафоса и громких слов. Кто-то – по повестке военкомата, кто-то – просто по воле сердца.

Организация Союз «Чернобыль» была создана в Кургане в 1991 году. Союз собрал, сплотил всех ликвидаторов  Курганской области. У руля встал Сергей Мишкарев.

Создать фильм памяти «Мой Чернобыль», собрать свидетельства выживших к сегодняшнему дню ликвидаторов – задача непростая. Но Союз «Чернобыль» смог выиграть грант Президентского Фонда культурных инициатив.

Фильм этот не столько для ликвидаторов и их семей, а для всех нас. Особенно для молодежи, что зачастую знает про аварию лишь из компьютерных игр.

Первым муниципальным округом выездных съемок стал Шумихинский. В съемочной группе — председатель Курганской региональной общественной организации Союз «Чернобыль», ликвидатор Сергей Мишкарев, его правая рука – делопроизводитель, бухгалтер, фотограф и даже водитель в одном лице Елена Мызникова, оператор-постановщик, режиссер Роман Мухортов.

В Центре общения старшего поколения в Шумихинском отделении Социального Фонда России нас уже ждали.

Долгая дорога домой

Прошло 40 лет. Но ликвидаторы помнят чернобыльские события, будто все было вчера. Первому дали слово Александру Киктенко. «Я родился в великой стране, которая называлась СССР. Много лет проработал крановщиком. А в 1975 году был избран председателем районной организации ДОСААФ, в которой проработал 10 лет. Занимался патриотическим воспитанием, подготовкой кадров для народного хозяйства. Когда узнал об аварии на Чернобыльской АЭС, обратился в военкомат, но мне отказали — по возрасту не подходишь. Мне 40-й год шел. Но я узнал, что срочно нужны крановщики, и добился своего».

Это было 25 декабря 1986 года. Принял тогда Киктенко автокран, 10-тонник, «Ивановец». Выдали новую форму, будто воском пропитанную.  Жили в 300-400 метрах от четвертого энергоблока, в подвале, в комнате для отдыха. Работали по четыре часа. Грузили радиоактивные отходы – железобетон, металлические конструкции. Вывозили, что можно. Остальное – захоранивали. На самой станции Александр Киктенко проработал безвыездно 21 день.

— Чувствовали радиацию, Александр Федорович?

— Не чувствовал, но видел, что если ворона летит и ее прихватило хорошо радиоактивным фоном, тут же падает замертво. Много валялось и голубей, и другой птицы битой. А в помещении, где мы жили, окна были закрыты свинцовыми пластинами.

— Были рядом со взрывом?

— Да, ездили на склады за новым мотором с дозиметристом вместе.

А 14 января приехал политрук его уральской роты, привез Александру Киктенко телеграмму – умерла мама. Депеша была от 9 января, но не могли найти его воворемя. Как добирались до аэропорта вместе с лейтенантом – это отдельная история.

— На АЭС не было так страшно, как когда мы проходили населенные пункты, из которых были эвакуированы жители. Пустующие дома, ни собак, ни кошек, ни животинки какой, в окошках свет не горит. Темно, жутко натурально, — рассказывает ликвидатор. – Перевалило за полночь. Холодно. В одной их деревень решили зайти в дом. Русская печь, дрова сложены. Затопили печку, посидели, отдохнули, ноги вытянули. У лейтенанта был фонарик. На стенах фотографии людей, которые жили в этом доме. Все так, будто хозяин только вышел за дверь.

— По этому пути домой можно отдельный фильм снимать, — оторвавшись от камеры, заметил Роман Мухортов.

На похороны, понятно, Александр Федорович не успел. Сразу понял это, когда увидел, как широко у ворот родительского дома снег расчищен. А тогда дочь подарила ему альбом с его же фотографиями. И там написала такие строки: «У каждого свое сражение…»

— О чем спрашивают вас школьники на встречах?

— Страшно ли было? Это самый злободневный вопрос. Ну, не имели мы тогда понятия, что такое радиация. И не ощущали. Сейчас все это отражается.

— Не жалеете?

— Нет! – Восклицает. – Не жалею о своей прожитой жизни. Партбилет до сих пор у меня в кармане, — хлопает себя по карману.

Пламя реактора

Единственный из ликвидаторов кадровый военный из Шумихинского района – это Владимир Евдокимов. Военная выправка у офицера запаса видна до сих пор.

В 1986 году проходил службу в Белоруссии, в вертолетном полку: «Попал я в него после военного училища, летал бортовым техником на вертолете МИ-26. Был светлый день, 27 апреля 1986 года. Теплый, воскресенье. Вдруг: срочно на вылет, боевая тревога! Без обычных проб перед вылетом, сразу запустились, сразу полетели. Куда летим – никто не знает. Приближаемся к границе с Украиной…».

«Средства защиты у всех есть?» — спросил тогда командир. Дорожный чемодан всегда у всех в наличии. Дальше команда: выключить кондиционер. Сели в Чернигове. Там и узнали, что взорвался реактор.

«Наша задача – засыпать реактор. Наш МИ-26 мог поднять 20 тонн. Работали поначалу с контейнером – за ночь сварили контейнер на тонну. Туда загружали песок и свинец. Но с контейнером приходилось зависать над реактором, целиться, а потом выдергивается чека», — объясняет Владимир Борисович.

С контейнером сделали два захода, но было не эффективно, и висели над реактором долго. За первый день поймали за 2 захода по 13 рентген облучения. Потом приняли решение бросать тормозные парашюты.

«Стали брать по 5 парашютов, в каждом по тонне. Уже не висели над ректором, а шли проходом, бросали «бомбометанием». Потом пришла эскадрилья. Это уже 29-30 апреля. Приезжал к нам «атомный» академик Анатолий Петрович Александров. Мы к нему: «Почему бросаем по пять тонн, если вертолет двадцать может взять?» А он нам: «Если брать больше 5 тонн, динамический удар будет, может произойти ядерный взрыв!» На второй день уже с собой не брали ни бортмехаников, ни штурманов – радиация вовсю «светила». Дозиметр на борту рассчитан на 500 рентген. Когда подходили на удаление с километр над ректором, он шкалил! На высоте где-то 100 метров был сброс. Реактор внизу горел, как сварочный автоген – сине-красноватое пламя под давлением вырывалось. Сбросил и смотришь – попали-нет. Сбросили мешки на «автоген». А на следующем заходе видим: огня нет, только дымок поднимается. Сделали 14 заходов. Нам приказали уходить на базу, в Чернигов. Но по пути еще сделали заход над реактором.

Когда грузили, вертолет один за другим взлетает. Забирает — уходит. Как-то сели, а до мешков метров 10. Нам четверо «партизан» — гражданских ребят –прислали из ближайших деревень, они помогали. Грузили, парашюты набивали. И вот мы впятером пять тонн по земле подтащили к вертолету. Зацепили, полетели… Как это было возможно? Адреналин? – сам себя спрашивает ликвидатор.

2 мая за экипажем пришел самолет, в НИИ в Москву забрали. Евдокимову было 23 года, у него изменений не нашли. У остальных изменения появились. Отлежали 21 карантинный день. Жены ничего не знали. Из столицы только разрешили домой позвонить.

«Сколько тогда не пытались отмывать машины от радиации – даже поменяли двигатели, но все равно вертолеты «фонили». Летали на них до 88 года, потом угнали на могильник», — продолжает вертолетчик.

— А что вспоминается больше всего?

— Отношения между людьми в трудных ситуациях. Вот с ребятами, которых из деревень прислали, такие братские отношения сложились. Ощущения войны не было. Была работа, которую ты должен сделать. Когда делаешь 14-й заход — пот у тебя ручьем течет, в кабине 40-50 градусов температура. Весна-то стояла теплая. И было такое желание броситься в реактор, чтобы он погас! Вот точно бы сиганул, если бы знал, что погаснет. Это или усталость, или патриотизм – не знаю. Такое было… 

Уходящая организация

Раис Гизитдинов, председатель Шумихинского районного отделения Курганского Союза «Чернобыль» был призван на ликвидацию последствий аварии на Чернобыльской АЭС в звании младшего сержанта. «Вызвали меня через военкомат. Мне 31 год был. Я служил срочную под землей, в ракетных войсках стратегического назначения, может это сыграло. Дома, конечно, слезы, но я сразу сказал: если не моя мать плачет, значит, чья-то будет плакать. Раз надо – значит надо. Мы были так воспитаны, по-другому нам нельзя было. Это защита Отечества. Служил водителем с 13 апреля по 27 сентября 1989 года. На станции не был. В основном занимались дезактивацией тех территорий, где осталось население. Это за 30-километровой зоной. Мы сами жили в черте зоны, а работать ездили за черту, меняли землю. Дозиметр с ума сходил! Сантиметров 30-40 точно снимали. Крыши меняли, — вспоминает Раис Рафаилович. — А рядом с нашим с полком в зоне были брошенные деревни. Как-то я дежурил в части по столовой, поворачиваюсь – стоит старенькая бабушка за мной. Я даже испугался! А она говорит: «Сынок, я же каждую неделю из соседней деревни за хлебом прихожу! Нас там 3 человека осталось. Мне все равно где помирать. Лучше там, где жила, там и помру!»

2131 человек участвовали в ликвидации аварии в Курганской области. На сегодня в живых из Курганской области остался 601 человек. Из Кургана – 198.

Магазина в ее деревне, понятно, нет. Ничего нет. Помогали мы так местному населению. Пять с половиной месяцев я прослужил. Отношение друг к другу было – как сплоченная команда. Потом из дома пришла телеграмма, заболела мама, меня вызвали в отпуск».

«Дети должны знать, что такое Чернобыль, — завершает свой рассказ на камеру Раис Рафаилович. — Пятно осталось черное на нашей планете Земля, и оно останется на века! Надо рассказывать об этом. У нас единственная организация, которая уходит, она уходящая. Нет притока свежей крови. И пусть не будет ее, не надо. Но пока мы живы – людям должны рассказать!»

Шумихинская журналистка Наталья Хименкова, пользуясь случаем, стала расспрашивать гостя из Кургана, ликвидатора Сергея Мишкарева:

— Расскажите про ваш Чернобыль.

— Я — чернобылец 1987 года, преподавал в СПТУ-4 в Кургане физику, был призван на работы по ликвидации последствий аварии в звании лейтенанта, начальником связи батальона, — представился Сергей Иванович. — И как физик, хорошо понимал, на что иду. У меня на работе на подотчете был фотоаппарат, я хотел взять его с собой, а завуч не дал: «Ты не вернешься, а как я его списывать буду?».

Когда приехал в Чернобыль, был май месяц. Страха не было. Появилась осторожность. Говорил своим ребятам: не надо бегать из части на дачи клубнику есть! Клубника там росла красивая, большая. Кто-то и рыбу из Припяти пытался вялить, и черешню пробовать. А я уже потом, после Чернобыля, не мог себя заставить сойти с асфальта на газон. В голове впечаталось: где трава — там радиация…

Но нам пора возвращаться. Сняты такие важные кадры для фильма «Мой Чернобыль». Хочется переслушать, пересмотреть эти записи еще не раз.

Впереди съемки фильма в округах Курганской области – там, где есть районные организации «Союза Чернобыль».

…Они такие дружные, эти чернобыльцы, ликвидаторы аварии на Чернобыльской АЭС. Встречаются в своем Союзе, говорят о житье-бытье, и конечно, вспоминают те дни, что перевернули их мирную жизнь. Вместе справляют горестные и радостные даты. Вспоминают. Они по-прежнему боевые — бьются за свои права и права вдов, родителей и детей погибших ликвидаторов. Родственники, бывает, даже не знают, что им положено в этом мире за свою страшную потерю.  Ликвидаторы сегодня борются с радиацией равнодушия.

Чернобыльцы знают цену жизни и живут на полную! За всех своих погибших друзей-ликвидаторов. Недаром в их гимне есть такая строка: «Будем жить, мужики!»