Предлагаемые обстоятельства

— Любовь Ивановна, что Вы почувствовали, когда узнали о награждении Вас медалью «За труды в культуре и искусстве»?

— У Сомерсета Моэма есть книга «Подводя итоги». Даже не знаю, смотреть ли на это как на подведение… Наш путь… он как млечная дорога. Границы  ее размыты и конец невидим.

Я стараюсь честно служить своей профессии. В связи с этим могу сказать так: это скорее привносит некоторое успокоение, нежели просто радость. Возможно, что-то не зря.

Мое служение театру, оно мерцает жертвенностью. Но это у меня. Возможно, у кого-то иначе. Наступает такой момент, когда начинаешь понимать, что недостаточно отдала  любви и заботы родным людям, недосмотрела, опрометчиво поступила, виновата, ну, и так далее. Ведь у меня всегда — театр.

Я отношусь к поколению в основном таких бессребреников, романтиков.

« Февраль! Достать чернил и плакать!
Писать о феврале навзрыд,
Пока грохочущая слякоть
Весною черною горит…»

Лишь бы мечта в захлеб! Лишь бы поближе к звездам! Лишь бы театр! Мой театр!

И даже раньше не думалось, сколько зарплаты получаешь. Ну, получил и получил. Не хватает — и бог с ним. Зато у меня есть мой театр. Но у театра есть и жесткая сторона. Ведь не бывает пути прямого и гладкого. Это такие горки – то вверх, то вниз. Но вот эта вера и преданность своему делу мне, человеку крайне ранимому, охваченному страстями и сомнениями, как это  бывает у искренне влюбленных, эта вера всегда придавала силы и желание продолжать путь дальше.

Роли? Коротко скажу так: ролей сыграно много. Больших и маленьких, разноплановых. Но это отдельная тема.  У человека, если он честно трудится, в какой- то момент происходит накопление — закалился, повзрослел, даже как будто прозрел. А какие у меня были подарки судьбы!  Встречи с прекрасными талантливыми коллегами. Режиссерами, актерами, музыкантами и просто с очень хорошими людьми. Перечислю немногих. Например — требовательный фанат, настоящая — режиссёр Ирина Валерьевна Зубжицкая.  Тонкого ума, невероятный Павел Коробов.  Интеллигентный и фантазийный Егор Гришин. Дорогой Денис Хуснияров. С высокой болевой точкой Дмитрий Акриш. И, конечно, из последних работ («Кому на Руси жить хорошо») работа с совершенно уникальным, неуспокоенным художником и режиссером Вячеславом Зайчиковым.

Сколько еще дорогих людей. Я всегда всем буду говорить «спасибо». И сейчас, и до конца дней.

Закончился в этом сезоне уже последний перед отпуском спектакль «Похороните меня за плинтусом», а вечером звонит Дмитрий Акриш. Всё рассказываю. Говорю, что всё хорошо. Дмитрий: «Всем кланяйтесь, всех люблю».  Мы с этим спектаклем стали номинантами на «Золотую маску». Театр так выпрыгнул — сразу получил четыре номинации: за спектакль, за режиссуру, за оформление и вот мне — за главную роль.

В это сложное время, в нашем, прямо скажем, небольшом городе сколачивать труппу, собирать зрителя, составлять репертуарный план, ездить на гастроли, на фестивали, получать награды, а это так и есть — всё это требует грамотности и немало усилий. И, конечно, респект нашему умному, рулевому, художественному руководителю театра Ольге Николаевне Петровой, за те силы, которые она прикладывает.  Вести такой «корабль» непросто.

Да, ещё раз про режиссёров. Денис Хуснияров — по крови мой режиссёр, он поставил спектакль «Муму» по пьесе Алексея Житковского. У Дениса такая умная, красивая режиссура. Я считаю, что это было искусство. Спектакль  отметили на фестивале и критики, и зрители. Нас с Серёжей Радьковым наградили. Мы стали лауреатами, за лучшее исполнение главных ролей. И эта наша общая работа — также очередной престиж  для  нашего театра.

— У меня такое ощущение, что последние несколько лет у курганского театра какой‑то вал успеха.

— Просто раньше не было фестивалей. Или крайне скромно. В последние годы, театральное движение активизировалось. Все закрутилось в ином темпе.

— Вопрос о честности. Вы приходите на работу — это же работа? — резать чужими чувствами свою душу, чтобы заставить человека плакать, а потом смыть грим и уйти домой.

—Это утилитарное представление. Некоторые так  и думают. Но это же профессия. Это такая же работа, как хирург, учитель и т.д. Вот замечательный актёр  — Михайлов Михаил. Редкий. Он выходил на сцену и говорил: «Я пришёл работать».

Театр — игра, но игра честная, которая начинается с самого себя. Ну вот совсем немного моей «кухни»: если у меня нет понимания материала, героя, если у меня не забрасывается ничего из жизни персонажа в мою личную жизнь — пусть немножко, знаете, ассоциативно, — то тогда это пустое лицедейство. У меня эмоции рождаются от мысли. И тогда я вплываю туда. И только тогда у меня рождается эмоция. Она не первична. Только после всего этого у меня рождается и внутреннее действие роли. Это профессия. И если ты честный, то ты как честный человек туда вплываешь. Не халтуришь. Это не простое ремесло.

— Как не запутаться в характерах ваших персонажей?

—  В человеке есть всё. Нельзя ничего сглаживать, нельзя прикрывать. Нужно доходить до самой глубины и брать без стеснения и фальши все, что необходимо. Превращая в художественную форму.

Откуда все у меня? И от родителей в том числе.  Папа у меня — скрипач по первому образованию, по второму — учитель русского и литературы. Мама на любом инструменте по слуху могла подобрать мелодию. Музыкально одаренный была человек.

Все мы в этой жизни не такие уж «стерильные», много всяких ошибок, заблуждений. Жизнь ведь перед тобой изначально — это чистый лист. Нужно просто это понимать и стараться быть честным.

О режиссуре? Вот на столе в гримёрной у меня есть  фотография моего  дорого мастера. Мой великий мастер — Вячеслав Иванович Анисимов, декан театрального факультета Екатеринбургского государственного театрального института. Ученик великого Георгия Товстоногова.  На его факультете был смежный набор: учились и актёры, и режиссёры. У меня были, скажем так, неплохие результаты. Режиссёрские дипломы получили с курса три человека, и я в том числе.

— Режиссёрское образование не мешает в работе?

— Нет. Я не реализую себя как режиссер. Конечно, что-то могу. Но режиссура — это другая профессия. Сложная и очень ответственная. Надо иметь мощную подготовку. Надо этим жить. Нет. Этим я, исключая редкие опыты, не занимаюсь.

— Есть список достижений, но нет списка неудач. Вы идеальны?

— Нет, конечно, Боже мой. Всё было! Иногда что‑то с режиссёром не ладится в человеческом плане. Он как‑то тебя не очень разглядел. Или у него настолько своё видение, что тебя там нет. Ну и другие подводные камни.  Видите, я всё‑таки «блуждаю». Внутреннюю свободу люблю. Сама много читаю, размышляю. Не люблю, когда мне показывают, что‑то навязывают. Но, если взять основные роли, этапы — у меня всегда были хорошие режиссёры и немало.

— Охарактеризуйте свою героиню. Вот есть человек — Любовь Савина.

— Есть актриса — Любовь Савина. Она вот такая. Мне мастер  кричал в сердцах страшные, непонятно, как он изобретал их, слова. Даже не назову их идиоматическими. Такая буйная фантазия у него была в этот момент. Кричал в прямом смысле, что надо уметь себя защищать в этой жизни. Ну, что ты такая… А мне комфортнее стоять в углу, у стенки, в сторонке. Стоять и смотреть, наблюдать. И думать. О чём? Не скажу.

Чудесный режиссёр Павел Васильевич Коробов мне говорил: «Не надо себя так грызть. Вот придёшь — там играть будешь, вот там грызи». У меня всегда столько было сомнений, неуверенности в юности.

—  Что сейчас?

— Повторюсь.  С годами видишь зорче (от этого не легче) события, людей. Весь мир, с его порой неинтересным, а иногда очень интересным движением. У меня появилась внутренняя свобода. И теперь мне необязательно стоять у стенки. Встану, где хочу, где приятнее всего.

— Что бы Вы изменили в жизни, если бы была возможность?

— Сложный, неведомый для меня вопрос. Но одно могу сказать с уверенностью так: больше любви и заботы отдавала бы своей замечательной, умной дочери. Она и ее дети — самое бесценное сокровище на всем белом свете. Я бы выбрала это. Если у тебя есть дети, семья — это главное, святое. Это нужно беречь.

— Есть ещё незаполненные творческие страницы?

— Мне кажется, в этом ли ты или в другом деле,  либо вообще кардинально поменялось что-то в жизни, впереди всегда есть место для чистого, незаполненного листа. До конца. Читаю хорошие книги, смотрю хорошие фильмы. Слушаю хорошую музыку. Иногда что‑то пописываю, совершенствую английский язык.  Я не чувствую выгорания. Все время есть какая-то надежда.

— Герой одного старого фильма обещал, что скоро не будет ни театра, ни кино, всё заменит одно сплошное телевидение. Что бы ответили, если бы Вам сказали, что сейчас будет один сплошной интернет?

— Скажу так. Чем больше интернета, искусственного интеллекта, чем больше этого «холода» в мире, тем больше будет востребован театр. Возможно, он будет чисто  элитарным. Не культурный фастфуд! Он будет очень дорогим. Кому надо по‑быстрому — это вон туда в «фастфуд». Будет дорогой театр — как избирательный вид искусства. Или его совсем не будет.  Никакой технический принцип не родит живую эмоцию. Именно живую. Это как чистая вода, которая всё дороже и дороже. Но тут работает время.